На главную   |   Хронология   |   Альбомы   |   Мемуары   |   Фотоальбом

Мемуары Бомонда

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Глоток 1

Граф де Калиостро, 6 марта 1993 г.

Какого либретто ждешь ты от своего капризного вдохновения, друг ты мой Джузеппе, или просто Джузи, как называла тебя матушка и била палкой по голове? Еще не готова опера, голубая планета всего один раз успела обойти вокруг Солнца. Но… Двенадцать братьев-месяцев, бравые ребята, подошли и бодро пожали нам руки. Мало, 12 — мало… Мало?

…Без трех минут. Бал восковых фигур. Толпы людей, гремящие трамваи. Каменный дедушка Ленин засунул руку в карман. Без одной минуты. Их нет. Бесконечный круг, в глазах рябит от одинаковых красно-синих афиш: — Выставка… — Билеты продаются… — Справки по телефону… — Выставка… — Билеты продаются… Четыре минуты. Их все нет… — Справки по телефону… — Выставка… Краем глаза: ага, вот он.

— Простите, Вы не Тимур?

Первая мысль: а у него неплохо растет борода! Вторая: ох, и высок.

Цветочная очередь. Мужики в дубленках. «Mon ami», хм… Ну-ну. Некто в синей куртке. Из-под меховой шапки — зеленые изучающие глаза, из-под усов — улыбка. Ладонь у «mon ami» узкая, но жмет крепко. Цветы, стихи, публичная библиотека, содвинутые скамейки. От зеленых изучающих глаз не спрятаться. Помолчать, послушать, понаблюдать. Итак, желто-зелено-синий «Иигдразииль» пустил свои ростки сквозь первое знакомство.

И молвил он, сверкнув очками:
— Ребята! Прабхупада с вами!

Не прижилось. «Кришнаит» — не прижилось. Оттого, что общее приветствие «Харе Кришна!» — было. Прижилось — «граф Калиостро», впоследствии ставший «похожим на монстра» (представляете?). А потом — два звонка, душу-сумочку на гвоздик, пиво, новые стихи под медитацию «Аквариума». Пединститут. Студентки, студентки, студенты, опять студентки… Молодой человек, похожий на дятла (он же — на молодого Дали), третий этаж. Курилка. Опять новые стихи. «Я пьяный граф, не приставайте ко мне!», — фраза, брошенная из зала, стала своей. Пароль: «Я граф или не прав?». Отзыв: «Каждому графу свой графин». Бутылка водки на красно-желтой скамейке вечернего парка. Серые ступени подъезда. Вполголоса: «Ален Делон не пьет одеколон». Потом — в полный голос. Курить? Пожалуйста. Но — слегка в окошко: «Это коммуналка, батенька». Что угодно? Да что угодно: «Астра», «Вега», «Сент-Мориц»…

Что это? Цех поэтов? Один считал свои стихи худшими, чем они есть, другой — лучшими, чем они есть, третий совсем их не считал, а писал без счета. Время, вперед! Мы подождем, оглядимся. И — догоним-перегоним, чтобы ждать его, время. Время колокольчиков. И тогда мы станем сами собой: в июле — один станет графом де Сен-Жермен, а чуть позже мефистофельская улыбка обретет своего Донасьен-Альфонса-Франсуа де Сад, маркиза. И — опять фраза из зала: «БОМОНД».

Площадь Революции. Фонтан. Дети. Мрамор. Смог. Смятая пачка «More».

Заходящее солнце — в окно, в глаза. Уютная кухня. Без пяти пять. Вино, настойка, одеколон — что предпочтете? Вдохновение Венички Ерофеева обмануло: остатки испорченной одеколоном настойки пришлось вылить. Пустые бутылки, сожженные стихи, пепел в форточку. Тяжесть в голове, легкость в душе, Спилберг на видео. «Инопланетянин». Так и не удалось досмотреть.

И вновь — пединститут, экзамены, папиросы и сигары. Пересказы снов и стихов. С остановки — сломя голову — у фонтана. Снова подъезд. «Джузи, настрой гитару». Плетью, шпорами — вперед! Дуэли на спичках, вилках, песнях, сигаретном дыму — Бомонд, господа! Не цех поэтов, не философско-религиозный кружок, не студенческая богема — подпольный челябинский высший свет. От примитивных мычаний и порнографических стонов — до «Королевского цикла». В этом есть своя эстетика! Бомонд, господа!

Шизофреник, параноик и маньяк
Каждый день без пяти пять пьют коньяк.
И как только наступает без пяти,
Шизофреник говорит: «Пора идти».

И идем. Куда? — в кабак, на чердак или просто так? — ни один справочник по бомондологии не ответит на этот вопрос. Ибо не «аминь», но «виват».

Глоток 2

Маркиз де Сад, 7-9 марта 1994 г.

Два года назад, накануне славного праздника всех женщин-тружениц, у ларька, торгующего вялеными гвоздиками, встретились трое молодых людей, тогда еще относительно трезвых. Седьмое марта не отмечено в календарях праздничной краснотой, но, тем не менее, в этот день родился Бомонд. Неважно, что до пьяного состояния барона де Равиля, ляпнувшего (и ляпнувшего гениально) под воздействием выпитого (в перерыве между двумя блюзами) это слово, было еще далеко. Бомонд состоялся. И как-то сразу.

Какой-то сушеный американец в начале века по наитию свыше догадался плеснуть в стакан с джином немного вермута, а затем кинул в него маслину и ломтик лимона. Так безвестный гений-бармен в какой-то дешевой забегаловке в южном Бронксе изобрел мартини — напиток миллионов гурманов, знающих толк в выпивке от Сиэтла до Мельбурна. До этого джин и вермут хлестали по отдельности, и они были по-своему хороши и даже очень. Но только их соединение дало в результате произведение искусства в исполнении маэстро Бахуса.

Так и Бомонд, так и Бомонд. Но вот вопрос: кто в этом коктейле вермут, кто джин, кто маслина, а кто ломтик лимона? Кто, наконец, стакан и кто соломинка? Совершенно не важно. Кому-то по душе арбузная корка, кто-то предпочитает свиной хрящик.

Ясно одно: ингредиентов в фирменном коктейле «Бомонд» может быть больше, может быть меньше, но покуда мы все-таки вместе (хоть кто-то), напиток не утратит ни своего оригинального вкуса, ни не менее оригинального аромата. Попробуйте Бомонд — райское наслаждение и адские муки. В китайской кухне к пресному рису подается острый соус. Контрастный душ — это то, что вам нужно.

Воздушные замки разрушены. Не беда. Грядет век практицизма, век «Бомонд-инвест», «Бомонд-лимитед», «Бомонд-инкорпорейтед». Мы пропьем ваш ваучер, сукины вы дети! Вас тошнит от нашей лирики? А плеткой промеж ушей не хотите?

Несите нам свои деньги, глупые создания! — увидите, насколько мы будем довольны. «Куда ни кинь — всюду клин, ё-моё!» — сокрушался Леня Голубков. Хоть ты и не Бомонд, но мы выпьем с тобой, Леня. А АО «МММ» — ну его к … .

Глоток 3

Граф де Калиостро, 3 апреля 1994 г.

Рано или поздно, все когда-нибудь случается в первый раз. Первый класс (курс), первая двойка (пятерка), первый стакан водки (минеральной воды), первая женщина (мужчина), первая жена (муж), первый ребенок (ребенок)… Бомонд случился в первый раз одиннадцатого октября 1992 года. Как уникальному явлению в мировой музыкальной культуре ему предшествовало неповторимое стечение неповторимых обстоятельств. Прежде всего, для того, чтобы Бомонд возник как музыкальное (или антимузыкальное?) сообщество, было нужно, чтобы некто (например, граф Калиостро) жестоко скучал в своей прокуренной пещере, которая тогда еще не стала семейным очагом. Кроме того, было необходимо, чтобы к графу Калиостро явился некто (например, граф Сен-Жермен), и они выпили малость за здоровье третьего. Было, видимо, нужно, чтобы этот третий некто (например, маркиз де Сад) не преминул позвонить по телефону, и чтобы Сен-Жермену его голос показался достойным сочувствия. Важным условием возникновения Бомонда как такового была решимость пьяных графов посочувствовать одинокому маркизу и техническая возможность реализовать сие благородное желание. Итак, когда маркиз де Сад услышал нестройное, но искреннее пение графов, усиленное безупречной акустикой стен ночного подъезда, он открыл дверь — и Бомонд состоялся. Было 11 октября 1992 года, 23 часа 40 минут.

…На вопрос, что объединяет таких людей, как Борис Гребенщиков, Вячеслав Бутусов, Константин Кинчев, Армен Григорян, Владимир Шахрин, Майк Науменко, Александр Башлачёв, Петр Мамонов, Виктор Цой, Юрий Шевчук, Егор Летов, — на этот вопрос даже далекие от мира музыки люди ответят: «Все это рок-н-ролл». Хорошо. Пусть так, все верно. Но насколько однозначен ответ? «Все это наш Бомонд» — альтернатива знаменитой строке К.Кинчева, альтернатива значительная, с которой невозможно не считаться. Бомонд, ей-богу же, весьма серьезный противовес русскому року, ибо он второе единственное, что вмещает в себя творчество вышеупомянутых личностей. Интерпретированное, выставленное в ироническом ракурсе, но вмещает. Особенно досталось БГ, который, будь он, к слову, умершим (дай Бог ему, конечно, многая лета), не раз бы перевернулся в гробу, слушая наши песни, многие из которых созданы на основе его творчества.

Есть, конечно, основания полагать, что понятие «Бомонд» гораздо шире, чем «русский рок». Устанавливать знак тождества между ними было бы скороспелым решением некритического ума, так как среди наших уважаемых невольных соавторов каких только имен не встретишь! Здесь и Александр Вертинский, и Николай Гумилев, и Александр Пушкин, и Вильям Шекспир, и Николай Олейников, и Олег Газманов, и Владимир Высоцкий, и Николай Добронравов, и Владимир Маяковский, и Аполлон Григорьев, и Михаил Лермонтов, и Марина Цветаева, и Афанасий Фет, и даже Рама с Кришной, написавшие бессмертную маха-мантру «Харе Кришна», мастерски исполненную де Садом и Калиостро, а также многие другие поэты и музыканты, доверившиеся нам, как российский гражданин доверяет фонду «Нефтьалмазинвест», или подвыпивший индус — своему белому слону, или немец — своей любовнице, или грузин — своим баранам, или бараны — своему грузину… Но Бомонд характерен тем, что он характерен, и лишь не обладающий чувством юмора соавтор мог бы обидеться на нас. Ибо, несмотря на юмористическое отношение к себе и своему творчеству, мы знаем, что Бомонд как одна из самых ярких граней нашей жизни уже есть часть нас самих. За полтора года сотворено и спето около 190 песен, стихов и музыкальных композиций, а также около 20 рекламных роликов.

Естественно, что в среде Бомонда возникла своя мифология, без знания которой Бомонд и все, что с ним связано, воспринимается как полнейшая бредятина (если вообще воспринимается). Но стоит понять смысл каждого символа, и все становится на свои места. Итак?..

Глоток 4. Мифология Бомонда

Граф де Калиостро, 17 апреля 1994 г.

БОМОНД — общество ярко выраженных аристократических индивидуальностей, окрашенное в белый или красный цвет, в зависимости от выпитого вина.

КАЛИОСТРО, Джузеппе, граф де, — 1. С мая 1990 года — титул поэта Тимура Ясинского. 2. Всегда пьяный монтер телефонной связи, который пьет водку без закуски, мастерски открывая бутылку своей неизменной отверткой. Калиостро в мифологии Бомонда — смахивающий на монстра франкмасон в очках, который ни черта не петрит по-английски, что, впрочем, не мешает ему любоваться с балкона пятого этажа ночным Рубиконом:

Я накину плед, выйду на балкон.
После многих лет — вот он, Рубикон!

Знаменит, кроме прочего, тем, что приносит домой «изумрудного инея горсть» (эта фраза трижды встречается в его стихах).

САД, Альфонс-Франсуа-Донасьен, маркиз де, — 1. С сентября 1992 года — титул поэта Андрея Корецкого. 2. Одна из наиболее колоритных личностей в Бомонде. Корреспондент газеты «Голос», который, выпив свою бочку водки, выходит на карниз и с мефистофельской улыбкой на губах танцует стриптиз, аккомпанируя себе на балалайке. При этом он умудряется сжимать наган в кармане белого банного халата:

…И рука сама отыскала в кармане халата
Пистолетную рукоять…

Маркиз де Сад — ярый ненавистник комиссаров, изверг и эротоман, обладающий в высшей степени дискурсивным языком, который позволяет ему плевать на могилы, даже «касаясь вуалью травы». Сад лоялен в отношении секс-меньшинств; более того, сам он получает мазохистское наслаждение от гомосексуального фетишизма (обожает тайком полоскать рот графским кремом для бритья). Основные атрибуты Сада в мифологии Бомонда: усы, балалайка, бутылка виски, плетка и надвинутая на глаза шляпа.

МАРИ-АНТУАНЕТТ, Королева Бомонда, — 1. С сентября 1992 года — титул Анны Ясинской. 2. Очаровательная, милая, умная, ослепительная Королева, обладающая нежным девичьим голоском. Пьет шампанское и белое вино «Олвин», «Жигулевское» пиво; 10 октября 1993 года без пяти пять утра может выпить рюмку «Посольской» водки как протест против очередной горсти изумрудного инея, принесенной пьяным мужем, графом Калиостро.

Согласно мифологии, Мари-Антуанетт оторвала бороду пьяному графу де Сен-Жермен — вероятно, бессознательно подражая Петру Великому и его реформистской деятельности.

СЕН-ЖЕРМЕН Леопольд (Липот)-Георг, граф де, — 1. С июля 1992 года — титул поэта и художника Артема Черняева (в миру Артема Горького). 2. В стельку пьяный джентльмен, собутыльник Калиостро и де Сада, пьющий, по преимуществу, из горлышка бутылки. Проповедник нездорового образа жизни; в перерыве между двумя бутылками водки сочиняет стихи, которые забывает в следующем перерыве. Предмет особой гордости Сен-Жермена составляет его рыжеватая борода, которая регулярно сбривается им и растет снова, зараза, столь же регулярно.

САД Людмила, маркиза де, — 1. Титул Людмилы Корецкой. 2. Несчастная жена пьяного маркиза, домогающегося ее внимания совершенно антиэротичными способами (например, пальба из нагана по прогуливающимся лесбиянкам), и такими же способами это внимание выражающая (например, поиски слабых мест на теле мужа с помощью сковородки). Незаурядная женщина, равно умело владеющая указкой на уроках, мужниной плеткой дома, штопором на кухне и гармошкой на концертах.

ЕВГЕНИЙ Васенев, лейб-медик, — студент медицинского института, личный врач Мари-Антуанетт. После операции совершенно неуправляем. Автор трактатов «Скальпель как средство познания», «Алан Чумак и цирроз печени», «Синдром Владимирова: миф и реальность» и других.

НАТАЛИ Попова, княжна, — милая девушка, чья виртуозная игра на скрипке удерживает де Сада от падения с карниза. Исполнительница романсов о гусарах, кавалергардах, есаулах, янычарах, Шотландской Национальной гвардии, дивизии Totenkopf, армии Спасения, военно-морской пехоте США, третьем крестовом походе, Золотой Орде и пр. По мифологии Бомонда, княжна Натали способна в нетрезвом виде наделать глупостей.

РАВИЛЬ Львов, барон де, — блюзмен и джаз-гитарист, по сравнению с которым Мадди Уотерс — просто церковный певчий. Фанат холодного пива, за неимением которого регулярно прикладывается к блюзовой струе, регулярно вносимой им в Бомонд. Имеет собственный стиль, до которого далеко даже Мику Джаггеру.

Барон де Равиль заслуживает особого внимания, так как именно он в приватной беседе с Королевой впервые назвал Бомонд Бомондом (в октябре 1992 года).

СЕРГЕЙ Ерзиков, дворецкий, — артистичный молодой человек, предпочитающий водке варенье. По происхождению древний грек из хорошей семьи (но почему-то не из Древней Греции), ежегодно 1 сентября купающийся в пруду и гуляющий босиком по осеннему лесу, чтобы потом уехать на зимовье в лесную избушку, находящуюся где-то на границе Казахстана, Нидерландов и штата Южная Каролина. Дворецкий Сергей — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо.

СЕЛЕБРИНА, принцесса, — 1. С 16 июля 1993 года — титул Елены Ясинской. 2. Симпатичная юная леди, сестра графа Калиостро и невеста маркиза де Сада, которая жить не может без шампанского (и без табора без цыганского).

ПОЛОВИНКИН, Четвертинкин, Осьмушкин Виктор Васильевич, — главный редактор газеты «Голос». Заклятый враг масонов и пьяниц. Свободное время проводит за увольнением журналистов, после чего трогательно интересуется при встрече у графа Калиостро, как сложилась их судьба.

МИКУШИН Валерий Борисович, — экономический обозреватель газеты «Голос». Имеет скверную привычку покупать у Бомонда стакан пива за 80 рублей (цена указана по состоянию на февраль 1994 года).

МИХАЙЛОВ Леонид Анатольевич, — ответственный секретарь газеты «Голос». Духовный отец де Сада, алкоголик и радетель за свой работоспособный коллектив.

ШИШКОЕДОВ Вячеслав Петрович, — живая легенда. Ему больше подошла бы форма бутылки, а не человека. Вконец опустившийся (под стол) фотокорреспондент газеты «Голос», еще один духовный отец де Сада. Не желая обидеть графа Калиостро, исполнил его предсказание и, напившись, уснул под столом в редакции (см. песню Бомонда «Несчастный маркиз»), после чего был уволен Половинкиным.

СЕРЫЙ ГОЛУБЬ персонаж одноименной песни Петра Мамонова, второе «я» маркиза де Сада, символ опустившегося алкоголика.

ШЕСТОЙ КОНЬ подарок Люцифера Николаю Гумилеву («Пять коней подарил мне мой друг Люцифер…»), впоследствии перешедший к графу Калиостро. Не роскошь, а средство передвижения.

ТОЩИЙ СТАРЫЙ ЕВРЕЙ второе «я» графа Калиостро, персонаж его стихотворения, нечто вроде привратника:

Тощий старый еврей, что стоял у ворот,
Что-то тихо ворчал, доставая ключи…

MON MAITRE DESTIN третье «я» графа Калиостро, персонаж его стихотворения, нечто вроде трактирщика и вышибалы в одном лице:

…Обождите немного, мон мэтр Дестэн,
Не гоните меня, я чертовски устал…

МИСТЕР ИКС персонаж оперы Имре Кальмана, третье «я» маркиза де Сада; воплощение комплекса неполноценности, озабоченное тем, что вельможи никогда не дадут ему руки (в чем вельможи и, в первую очередь, сам де Сад, склонны сомневаться).

ЛИЛОВЫЙ НЕГР персонаж одноименной песни Александра Вертинского. В свободное от работы время подает белым людям пальто.

ЛОЙ БЫКАНАХ рефрен одной из песен Бориса Гребенщикова. Объяснения не имеет. Существует расхождение мнений относительно характера Лой Быканах — существо это, вещь, действие или признак. Известно лишь, что волей фантазии графа Калиостро это облачено в фиолетовые штаны (в песне Бомонда «Последний парад»).

ПОРУЧИК ТУПИЦЫН друг и собутыльник корнета Захмеленского, четвертое «я» де Сада.

ЗЛОБНЫЙ БРАТ-БЛИЗНЕЦ нехороший брат-двойняшка, пятое «я» де Сада.

АРНОЛЬД-ИМПОТЕНТ персонаж стихотворения маркиза де Сада «Кровавая свадьба». Шестое «я» де Сада, но, несмотря на это, все-таки импотент.


Глоток 5

Маркиз де Сад, 27 октября 1994 г.

Жизнь соткана из противоречий. Мысль не новая. А где же ее взять, новую-то? Обыдно, слушай. АО Эмемем!

Она нимфоманка — он импотент. Он сексуальный разбойник — она фригидная рыба (вопрос к ихтиологам: какая рыба в океане фригидней всех и вообще, бывают ли фригидные рыбы?). А у импотента, между тем, когда-то все получалось, как в заграничном кине. «Кровавая свадьба» — поясняю для особо тупых. Обыдно, слушай. АО Эмемем!

Да, кстати, сексуальный разбойник раньше был паинькой и краснел при слове «омнибус», так как ему слышалось «обнимусь». А фригидная стерлядь (или стерва?), когда была шаловливым мальком-подростком — ух-х! — успевай только пятки щекотать. «Лучше мирный развод, чем кровавая свадьба», — поясняют мне, тупому, особо умные (и, добавим, трезвые). Обыдно, слушай. АО Эмемем!

А если он демократ, Собчак его дери, а она коммунистка? — «Генетический код». Дом, который построил Бомонд — дом, который разрушил Бомонд. Идем за пивом, а его нет, или есть, но гастроном закрыт, или есть, и открыт, но у нас нет денег, или есть, и открыт, и есть деньги, но продавщица такая честная, что не отпускает без сдачи 10 рублей с 50 тысяч, а сдачи у ней нет… Обыдно, слушай. АО Эмемем!

А тут как раз Влад подвернулся и говорит: «Ребята, зачем вам пиво? Давайте сюда свои 50000, а я вам — компьютер, который ни черта ни к чему не подходит, кроме как к телевизору «Стахановец», вручную собранному передовиками производства Урюпинского ЛВЗ имени 8 Марта и Военно-морского флота. Давайте, ребята, соглашайтесь, а то мне пора гараж ремонтировать». Обыдно, слушай. АО Эмемем!

Отдали 50 тысяч Владу и пошли, несолоно пиво не хлебавши, Жермену звонить. Не потому, что так уж хочется, а что поделать — надо. Есть борода у мальчонки, нет — пойди проверь, не позвонивши. Полез Калиостро в шкаф, стал проводки соединять дрожащими пальцами (вопрос к наркологам: отчего бы это?), и тут набежали дядьки в красных фуражках… Обыдно, слушай. АО Эмемем!

Отработал я на этих чудаках на букву «ю» пару приемов — плеткой промеж ушей и всякое разное — позвонили-таки бородатому-безбородому мальчонке. Оказалось, мальчонка впал в бредовое состояние, мало того, что вообразил себя евреем, но и других убедил. Подошел раз к синагоге, прочел с чувством свое стихотворение раввину. «Чакра-чашка, таки-да», — согласился тот, покручивая пейсы. АО Эмемем!

На этом и заканчиваю пятый глоток. Извините, если что не так. Что верно, то правда. Что не «Правда», то «Голос». АО Эмемем!

Глоток 6

Маркиз де Сад, 27 октября 1994 г.

Девушкам не суждено узнать цвет моих глаз…
Маркиз де Сад.

От зеленых изучающих глаз не спрятаться…
Граф Калиостро.

Глаза навсегда потеряли свой цвет…
Из песни.

А тут как раз и шестой глоток подоспел. Короткий, зато с тремя эпиграфами. Как сказал классик, краткость — сестра, елы-палы, таланта. Эх, выпить бы щас!

Глоток 7

Маркиз де Сад, 29 мая 1995 г.

Корова времен алчно слизнула три года жизни Бомонда. Рыжебородый граф смотался на историческую родину и, не обнаружив там ни дешевой травы, ни духовности, скоропостижно вернулся обратно. Калиостро забросил отвертку и проводки и занялся клиническими исследованиями панадола. Его сын, принц Евгений, недолго пробывший виконтом, пока еще нуждается в памперсах, петь и пить пока не умеет. Но надежда, как и всякая женщина (фраза наших новых знакомых — см.ниже), умирает последней.

«Голос» охрип. Г-н Михайлов режет объявки тусовщиков — исключительно по «Уик-Эндам». Деловой г-н Микушин достойно завершает свою блистательную журналистскую карьеру, тихо спиваясь в «Деловом Урале». О г-не Половинкине ничего не знаю, однако надеюсь, что его судьба сложилась достаточно плачевно. Об этом обо всем и писать бы, наверное, не стоило, кабы не странное стечение обстоятельств. Во-первых, полку Бомондова прибыло, чего не случалось уже года три. Во-вторых… Да хватит вам и «во-первых»! Итак, исчерпав все аргументы в пользу целесообразности написания седьмого глотка и приняв во внимание… — короче, читайте и не задавайте лишних вопросов.

Дополним четвертый глоток, мифологию Бомонда, остроумно изложенную Калиостро (внутренний «Голос»: — Льстец!). Первое: Златка, герцогиня Бомонда (внутренний «Голос»: — А тебе не кажется, Альфонс, что Калиостро написал бы остроумнее? Я: — Не остроумно, зато лаконично!). Итак, господа, тема сегодняшнего доклада: «Бомонд и секс».

Этому вопросу в нашем творчестве внимания уделено вообще-то немало, хотя и меньше (внутренний «Голос»: — Гораздо меньше!), чем теме «Бомонд и алкоголь». Но все же секс имеет место быть. Взять хотя бы такие хиты, как «Кровавая свадьба» и «Дама», в которых основательно анализируются и исследуются глубинные непознанные пласты подсознания, в первом — трагическое несоответствие темпераментов (Арнольда-импотента и нимфоманки Наташи), во втором — влияние пищеварительного процесса на сексуальность здорового мужчины:

Тянется ужин, блещет бокал,
Пивом нагружен, я задремал.
Вдруг вижу — напротив дама сидит,
Прямо не дама, а динамит…
(Н. Олейников. «Дама»)

Вспомним также о садистском опусе «Я ломал стекло об ее нежный рот», а кроме того, о стихотворении «Homo eroticus» — настольном пособии для всякого уважающего себя сексопатолога. Наконец, о «Цикле эротического романса». Ну, и так далее.

В общем, Бомонд в меру (внутренний «Голос»: — Не в меру! Не в меру!) развратен. А как же иначе? Что мы — не мужчины, что ли?

Да. Мы — мужчины, т.е. грязные похотливые животные. Но в меру (Я — внутреннему «Голосу»: — А ну-ка, заткнись!). А главное — согласно неофициальной мифологии — «гомики чертовы». Ну, а с кем же тусоваться геям, с кем им отстаивать свои права свободной личности… — короче, с кем же нам дружить, как не с лесбиянками? О, прекрасные жрицы розовой любви, как мы вас понимаем в вашей любви (внутренний «Голос»: — Франсуа, «любви» уже было!), в вашей любви, в вашей любви, в вашей любви к вашей любви! Ведь мы, чертовы гомики, законченные извращенцы, погрязшие в Содоме и Гоморре, в Сцилле и Харибде, в Раме и Кришне (внутренний «Голос»: — Какой ты умный, Донасьен! Какой ты эрудированный!), тоже очень любим очень любить женщин! Мы их очень любим очень любить!

Лесбиянки — это целая веха в нашей истории. Эти в высшей степени милые дамы прогуливались под окнами Калиостро почти сразу же после возникновения Бомонда. Прогуливаются, кстати, и сейчас. Короче, полный улет. Девушки, мы приветствуем ваши телодвижения души! Лесбийские утехи проходят в творчестве Бомонда прямо-таки красной нитью (нет, розово-голубой):

А где-то звонко цокают копытца.
Не ведьмы ли слетаются на шабаш? —
Нет, это по пустынному асфальту
Идет в обнимку пара лесбиянок…
(Homo eroticus)

Сегодня ночью, разрушив цепи сна,
Я уйду к лесбиянкам…
(Пьяный ветер)

И такие вот цитаты можно множить и множить, если, конечно, не предохраняться (внутренний «Голос»: — А не слишком ли дешевый каламбур, Альфонс?). И вдруг — о, небо! — живая лесбиянка. И не какая-нибудь там феминистка, кастрирующая мужиков, а очень даже милая герцогиня. И пиво пьет, и другие напитки. И умница — Бомонд просекла с полуглотка (а теперь и она тоже — Бомонд). Один недостаток. Ясно какой. Даже уточнять не буду.

Обломится нам, друг Джузеппе. Но нам не привыкать, а? Такова наша тяжелая мужская доля: пить — да, остальное — увы.

О Златке, конечно, написать можно много. Но не буду. Сознательно не буду. Да что про нее писать — ее видеть надо.

А хорошо было бы, господа, быть сутенером где-нибудь во Фриско. Лесбиянок пасти. Пиво пить — «Будвайзер», например, не говоря уже о каком-нибудь вшивом «Туборге». Просыпаться в отеле «Хилтон» в пятиспальной кровати: слева мулатка, справа — филиппинка. А в свободное от работы время — писать эротические бестселлеры под псевдонимом Гарри Мюллер: «Тропик Козерога Раком». (Внутренний «Голос»: — А не кажется ли тебе, Франсуа, что это моветон, гнусная отрыжка лимоновщины? Я: — Нет, не кажется. А если и так, кому какое дело, если есть яхты, баксы, «Будвайзер», справа — филиппинка, а слева — мулатка? Что мне мешает оставаться при этом хорошим человеком?)

Итак, внутренний «Голос» наконец-то заткнулся, пробормотав напоследок: — Эх, Донасьен, Донасьен… А я перехожу к номеру два.

Мак-Эйкин. Титула пока нет. Альфонс герцогини (не путать со мной, альфонс и Альфонс — дьявольская разница). Считает Златку «своей любимой старостой», а себя — ирландцем.

Мак-Эйкин! Что бы сказали твои далекие предки, узнав об этом? Они бы сказали: «О, неразумный сын! Не позорь клан Мак-Эйкин! Не для того мы читали Бернса, воевали с Англией, стригли овец, шили кильты, выращивали какой-нибудь там вереск, не для того мы гнали свой виски, наконец, чтобы ты…» — Бог знает, что там сказали бы твои предки, но не похвалили бы — это точно. Так что, старик, забудь про Ирландию, Джойс ее дери и Пруст ее Кафка (хотя, конечно, и там пьют и закусывают), бери свою волынку и сыграй нам что-нибудь. Ты нам понравился, неразумный сын Шотландии.

Вот на этом бы и закончить, да нужно ли торопиться, если все еще впереди? Не все еще выпито, господа! Не спешите нас хоронить — Бомонд переживет и вас, и нас, и себя.

Глоток 8

Граф де Калиостро, 6 марта 1996 г.

7 марта 1992 года в шесть часов вечера два молодых поэта — Андрей Корецкий и Артем Черняев (он же Печальный, он же Горький), шлепая по первой весенней грязи, шли навстречу неизбежному. Неизбежное в драповом пальто и ботинках «прощай-молодость» уже поджидало их на пути. Оно стояло в центре города и сосредоточенно разглядывало афишки.

«Граф Калиостро, — подумал Артем Черняев (Печальный, Горький и т.д.). — Дай-ка спрошу у него, не Тимур ли он».

— Простите, Вы не Тимур?

— Тимур, — сознался припертый к стенке Калиостро.

…С тех пор много спирта утекло, однако незаметное со стороны событие бесповоротно изменило ход истории. Судьба сотен литров пива, водки и разного рода вин была предопределена. Многие из возжаждавших алкоголя россиян уходили впоследствии ни с чем от опустевших прилавков винных магазинов и высохших пивных ларьков. Бомонд пронесся над городом, словно падающая звезда, словно огромная комета, словно брошенный с балкона окурок, оставляя после себя горы пустых бутылок и разбитые сердца тех, кого коснулся в своем стремительном полете. О Бомонде до сей поры слагают песни и легенды, и очередные молодые поэты воспевают его в стихах, прозе и черт еще знает в чем.

И долго еще потомки будут вспоминать: «Маркиз де Сад? А, это из «Автовестей», который в юности не мог отличить «Вольво-940» от «Боинга-767», скромно мечтал быть Максимилианом Робеспьером и наивно думал, что маркизы в неволе не размножаются? Да, елы-палы, богатыри — не мы… Граф де Калиостро? А, это который сначала пил все, кроме пива, потом пил все, включая пиво, потом не пил ничего, кроме пива, а после всего этого и вовсе бросил пить? Да, елы-палы, где-то оно теперь, то знаменитое «Жигулевское» пиво по 2500 рублей за поллитра… Граф де Сен-Жермен? А, это тот самый, который пел с эстрадных подмостков бессмертное «куда лезешь, старуха-брюхо?», и пожилые женщины в зале украдкой вытирали слезы умиления… А потом он пел свое легендарное «да ни чуточки ты не чуткая, все тебе прибауточки-шуточки», и пожилые женщины в зале кивали седыми головами: да, Сен-Жермен, мы совсем-совсем не чутки к тебе, нам над собой еще работать и работать… Да, — скажут благодарные потомки, — елы-палы, вот были люди… Настоящий, елы-палы, beau monde».

И возразить-то на это будет нечего. Ведь из миллионов подражателей Бомонду никто не сможет сказать о себе, что он — настоящий beau monde, потому что историкам уже досконально известно, кто именно и при каких обстоятельствах встретился в первый раз на центральной площади города Челябинска 7 марта 1992 года в шесть часов вечера.

«Поплачь о нем, пока он живой, люби его таким, какой он есть», — маркиз де Сад частенько слушал эту песню в своей первой коммуналке, мысленно подпевая. И кто его знает, к чему подпевает…

Глоток 9

Маркиз де Сад, 8-9 марта 1996 г.

В моей жизни было два безумства (в высоком понимании этого слова; мало? — у кого-то не было и одного). Про первое писать не буду, второе — Бомонд.

Наверное, я проживу долгую и неинтересную жизнь, не достойную райских кущ. Но так как лизать раскаленные сковородки и пить вместо «Будвайзера» кипящую смолу мне как-то скучно, именно эти два безумства я предъявлю мон мэтру Дестэну (или св.Петру) в качестве постоянной аккредитации в рай. Надеюсь, соберется там и вся честная компания: выпьем, споем, ангелочкам их розовые пяточки пощекочем.

«А что, Бомонд-то похоронили?» — спрашивали Гребенщикова комсомольцы еще в 75-м году. Бедняга не знал, что и ответить. И немудрено: не ведал он тогда про Бомонд (да и сейчас не ведает). А комсомольцы — беспокойные сердца — знали, потому что и не комсомольцы это были, а самые что ни на есть зловредные масоны, глубоко законспирировавшиеся и прикрывающие красными книжечками свое гнилое идеологическое нутро.

Этот вопрос задавали друг другу много позже и Сад с Калиостро. Поводы были различные — от пустячных до серьезных. Например, больше нечего пить, и разговор не клеится. Или война в Чечне. Или Жермен уехал в Израиль, или вернулся. Или шахматная ладья под диван закатилась. Или путч, или пиво теплое, или герцогини дома нет, или бомбардировка боснийских сербов. Да мало ли — поводы всегда находились.

Хоронили мы Бомонд раз двести. И столько же откапывали. Вот такая вот приятная моему сердцу некрофилия. Отчего находились поводы для отпевания и здравиц? Да просто выпить хотелось, а без повода — моветон, декомильфо, парвеню, дежа вю, се ля ви… А тут — то «За Бомонд!», то «Пусть земля ему будет пухом!» — в зависимости от настроения.

И вот — голубая планета уже четыре раза успела обойти вокруг Солнца, и четыре небритых жлоба (годы — а на месяцы пусть Калиостро переведет) подошли и бодро дали нам по физиономиям.

Были у нас с Джузи и серьезные опасения в окончательной нашей погибели. Пошли мы с лопатами в руках на кладбище присмотреть участок посимпатичнее… Случилось это в тот момент, когда Калиостро завязал. Это он-то, у которого губы свернулись в трубочку от постоянного целования запотевших от смущения рюмок! Да слава Богу, прошла у их сиятельства эта блажь, понял он, что, сколько ни сворачивай пробок, сам с резьбы не сорвешься — покуда хранит нас Ангел Всенародного Похмелья. Сильный он духом, Калиостро, матерый человечище — уважаю я его за это. Так и сказал ему прямо в запотевшие очки: «Век не пей, а с маркизом выпей! Завязал, говоришь? Отметить бы надо!»

И пусть Бомонд так и не стал, вопреки горячей декларации Калиостро, «весьма серьезным противовесом русскому року», гаитянскому джазу и американскому рэпу, он стал частью нас, как стали частью нас народившиеся детишки. А значит — есть повод выпить (завязать), стать серьезней (ироничней) и записать все-таки очередной последний альбом.

Глоток 10

Маркиз де Сад, 22 марта 1996 г.

А вчера мы с Калиостро пили пиво. По две бутылки (прошу пардону за физиологические подробности) на мочевой пузырь. Но это было вчера.

А вот 48 с половиной месяцев назад (или 4 года и 15 дней) было… А что там было — об этом только ленивый не писал. Калиостро, например, писал. Даже дважды — см. глотки 1 и 8. Вот ведь какой неленивый! А я что, хуже? Напишу тоже.

И даже более того — напишу о том, что было до того. Калиостро-то ведь не знает, а я знаю. И Жермен знает, но уже не напишет. А я знаю — и напишу. Отчего такая уверенность? Логика проста, как все логичное и простое. Ведь если рассуждать логически и просто, то кто еще напишет, как не я, если Сен-Жермен знает, но не напишет, а Калиостро и рад бы, да, как говорится, ни ухом, ни рылом? Логично, просто? Еще бы! (Вот так я и гоню строчки в «Автовестях»).

Пятый год моего пребывания в стенах ЧГПИ (перед входом в сей дом скорби стоит памятник Пешкову, у которого отобрал псевдоним Артем Печальный; не у памятника, конечно, отобрал: памятник стоял себе со шляпой в руке, покуда ее не отобрал ваш не покорный не слуга; затем шляпа перекочевала к герцогине в качестве «маркизовского фетиша»; существует такая студенческая легенда, согласно которой памятник Горькому — не Артему — наденет шляпу в том случае, когда: а) хоть одна выпускница института окажется девственницей, б) хоть один выпускник окажется девственником) прошел под знаком моего первого безумства (не Бомонда) — что-то путано я нынче пишу, но ничего, — такой тонкий стилист, как друг мой Джузеппе, меня поправит: он меня часто правит, молодой негодяй, говорит, что в нем умер Михайлов; иногда правит необоснованно, за что я изредка на него сержусь, но чаще посмеиваюсь снисходительно: порезвитесь, молодой человек. Наконец-то точка. (Короче, пятый год пребывания маркиза в стенах ЧГПИ прошел под знаком его первого безумства — стилистическое прим. Калиостро.)

Итак: «…под знаком моего первого безумства». На переменах курил в мужском туалете и замечал краем глаза одного и того же юношу. Иногда бородатого, иногда без бороды. Юношу я игнорировал, как и прочих молодых и зеленых (и голубых). Порой юноша выдавал что-то по-французски. В сортирных условиях это был моветон. Затем юноша стал заговаривать со мной о стихах. В то время я писал настоящие (и весьма неплохие — прим. Калиостро) стихи, Артем Черняев же (юноша) уговаривал их почитать, а в ответ настойчиво навязывал свои (тоже достаточно своеобразные — прим. Калиостро).

Надобно сказать, что Тема не был лишен обаяния и на какое-то время мы стали друзьями. «В принципе, — думал я, — ну да, графоман, но ведь безобидный. К тому же пиво пьет». Позже в моем мозгу стали лопаться пузыри сомнения: «Может быть, и не графоман это вовсе, а непризнанный гений, чье творчество будет оценено лишь спустя столетия?». Как человек, получивший определенное («какое-никакое» — бестактное прим. Калиостро) образование, я знал, что грань, разделяющая гения и идиота, иногда тоньше паутины. К тому же, пил Артем Печальный-Черняев-Горький в таких количествах… Такого литража (?!! Вот оно, вредное влияние «Автовестей» — прим. Калиостро) заурядный человек просто не мог бы себе позволить. Если он, конечно, не наделен наполеоновским самомнением. Будущий Жермен на его отсутствие не жаловался, поэтому, может статься, он был (а значит, есть и будет) выдающейся посредственностью или графоманом и в то же время грандиозным нахалом. Как бы то ни было, а история все равно расставит свои точки над «ё» (не знаю, Джузи, есть ли в шрифте твоего принтера эта замечательная буква, два раза содержащаяся в слове «ё-моё»).

Короче: «…и на какое-то время мы стали друзьями». Именно на этот небольшой отрезок времени падает наше знакомство с Калиостро. А произошло это так: будущая Королева Бомонда, в то время невеста Калиостро и хорошая знакомая будущей княжны Натали, которая, в свою очередь, в то время была герл-френд Артема Черняева, будущего Сен-Жермена, передала будущей княжне стихи Калиостро. Следите внимательно за моей мыслью: Натали передала стихи, или, если попытаться выразиться изящно, поэзы своему бойфренду Артему, а он — мне. Я в то время был его другом-собутыльником-состаканником. Вот она, цепь событий!

Влияние Натали на возникновение Бомонда переоценить трудно. Но, как бы ни было трудно, переоценивать это влияние мы не будем. Ну, передала стихи Жермену — велика важность! А вот Королева для нас сделала очень много. Мы ей даже свой первый альбом посвятили. И то, что мы — Бомонд, узнали от нее (хотя ей и сказал об этом барон де Равиль, сделал он это чисто случайно).

О княжнах-баронах все. Вернемся к нашим баранам: «…Вот она, цепь событий!» Со стихами Калиостро я ознакомился не без удовлетворения; как выразился Данте об Алигьери: «Это нечто!». И возжелал встретиться с автором. А уж как это произошло — об этом пето-перепето, писано-переписано, сказано-пересказано. О самой встрече 7 марта на пл. Революции только ленивый не писал. Вот я, похоже, и есть этот самый ленивый.

Скажу лишь, что знаменитого вопроса «Простите, вы не Тимур?» я не услышал, т.к. подошел к Калиостро и Жермену позже. Зато помню, как втолковывал Тимуру, что фраза из его стихотворения «Расстрелян в двадцать первом товарищ Гумилев» не пляшет, и лучше было бы «Господин Гумилев был расстрелян в 1921 году товарищами». А Тимур после долгой паузы смущенно улыбался и отвечал: «Да, конечно». Это было все, чего я смог от него добиться в тот солнечный мартовский вечер.

Зато — ух! — как мы много позже ругали пресловутых товарищей за то, что расстреляли поэта, за то, что обломили нас с пивом и много еще за что. Консенсус был — закачаешься!

Вот так, господа, жизнь — штука сложная, сложнее самых навороченных синтаксических конструкций (г-н маркиз определенно получил определенное образование — прим. Калиостро) — а их, согласитесь, в десятом глотке было немало.

Глоток 11

Граф де Калиостро, 17 августа 1996 г.

Какого либретто (сонета, ответа, привета, автопортрета, телефонного звонка, черта лысого — нужное подчеркнуть) ты ждешь от своего вдохновения, друг ты мой Джузеппе, или просто Джузи, как называл тебя граф Сен-Жермен и бил палкой (ногой, кастетом, велосипедной цепью, прикладом, козырным тузом) по голове (почкам, ягодицам, сонной артерии, солнечному сплетению, лунному затмению, больному самолюбию)? Давно готова опера (соната, токката, баллада, ария мистера Икс, песнь о вещем Олеге); голубая (розовая, цвета «мокрый асфальт», красная на черном) планета четыре с лишним раза обошла вокруг Солнца, и 52 братца-месяца (девять с половиной недель, тридцать три богатыря, семь стариков и одна девушка) подошли и сурово посмотрели в наши честные глаза. Мало, 52 — мало… Мало?! Ни хрена себе мало…

Недружелюбно настроенные критики и откровенные злопыхатели заговорили о скорой кончине Бомонда практически с первых дней его возникновения. «Несерьезно это все, ребята, и недолговечно. Прямо бомонд какой-то, черт меня побери. Что за шутки с утра?», — говорили они и уходили играть свои серьезные блюзы для серьезных людей. А тем временем Бомонд, четыре года просидевший в камере смертников, умирать как-то не спешил. Попивал чего-нибудь покрепче в свое удовольствие, недоброжелателей прощал, над друзьями посмеивался, над собой посмеивался, над идеалами — тоже…

Об идеалах Бомонда. Маркиз де Сад и граф Калиостро, молодые идеалисты, консерватизмом не отличались. Выпьют чуть больше пива, чем обычно, — и через год назовут это идеалом прошлого года. Пройдут пару раз от «Бизнеса и политики Урала» до кинотеатра «Урал» — и через год назовут тем же. А еще любили «traditions», традиции то есть (консерватизмом же, как отмечено выше, не отличались, так что просьба не путать). Чаще всего именно «traditions» становились через год идеалами девяносто такого-то года. Идут, бывало, Калиостро с Садом уже проторенной дорогой от редакции «Бизнеса и политики» до «Урала», — «tradition», и ничего не попишешь. Летом 1994 года. А осенью это — уже идеалы.

Пить «Жигулевское» — идеалы. Причем непреходящие. «Челябинское теплое», «Российское», «Славянское», «Влас», «Московское», «Рижское», «Бажовское», «Петровское», «Адмиралтейское», «Bear beer», «Viking», «Tuborg», «Балтика № 6», даже разливное из одной банки — и то идеалы. Прочие идеалы: водка «Русская», «Столичная», «Посольская», «Пшеничная», «White eagle» двух видов, «Aslanov» — все это классика. Армянский «Праздничный» коньяк, «Арго», «Белый аист» — идеалы. Хрестоматийный «Олвин», «Букет Кубани», «Дербент», «Кагор», «Изабелла», «Монастырская изба», «Брусника на коньяке», «Рябина» и прочее «на коньяке», излюбленные Бомондом домашние вина (яблочное и вишневое) — плохого не пьем. Чай с мятой — и то ведь идеалы.

Играть в шахматы — идеалы. Сжигать стихи — идеалы. Слушать «Чайф» и «Крематорий» в первой коммуналке, заигрывать с Леночкой во второй — тоже идеалы. Напиваться в мрачном подвале — редакции газеты «Голос», танцевать стриптиз под романтическое пение Джо Дассена, разбрасывать с балкона колоду карт, объяснять лейб-медику смысл дзен-буддизма, ходить в пединститут в кожаной кепке, травить редактора «Голоса», похлопывать по плечу рыдающего фотокорреспондента, пить водку в подъезде с Сен-Жерменом и играть в шахматы там же на шахматной доске его соседа, азартного и чуть поддатого дяди Юры, испытывать по пятницам терпение супруги маркиза алкогольным смрадом, а свое — жесточайшей «корридой», курить «Магну» в редакции «Бизнеса и политики Урала», до умопомрачения играть там же в компьютерные игры, ходить вместе по заявкам и ремонтировать телефоны, умирать от жары в поисках пива, умирать от жажды в поисках скамейки, на которой можно его выпить, общаться на этих скамейках с уголовниками и представителями органов, играть в шахматы по телефону, бродить в тоске по улице Молодогвардейцев, петь «Кровавую свадьбу», «Поручика Тупицына» и «Серого голубя», продавать с потрохами газету «Автовести» фирме «Мегаполис», писать статьи для журнала «Образ жизни — Modus vivendi», облагодетельствовать многочисленных «мамань» и мужичонок не из здешних пустой стеклотарой, расслабленно сидеть в приемной д-р Обинского, «сказывать пиво» возле горбольницы № 1… Возможно, Бомонд и жил никчемной жизнью, но что мир еще не видел таких идеалистов, — это уж точно. Как говаривал Бомонд, вот это и есть миопатия Дюшена. Четвертое июля 1996 года расставило все точки над «ё». Вечером этого дня Бомонд явственно осознал, что его больше нет…

Не помог даже трехкратный отход за спиртным: эти припарки Бомонду были уже не нужны. Песня «Я хочу быть собой», записанная в новом и последнем составе, — вот все, что оставил Бомонд наступающему дню 5 июля.

«Рок-н-ролл мертв, а я еще нет», — удивлялся Борис Гребенщиков еще лет тринадцать назад. Маркиз де Сад, отмечая сороковой день после кончины Бомонда, с бутылкой пива в руке на той самой площади Революции, где когда-то зародился Бомонд, уже ничему не удивлялся. Даже тому, что фотопленка, отснятая 4 июля, оказалась засвеченной именно в том месте, где был сфотографирован Бомонд. Ни более, ни менее.

Все когда-нибудь случается в последний раз. Последняя двойка (пятерка), последний стакан «Белого орла» («Ессентуков-4»), последняя женщина (мужчина), последняя жена (муж), последний ребенок (ребенок)… Бомонд умер. Да здравствует Бомонд?..

Одно несомненно: каждый год четвертого июля на одной из немногочисленных скамеек двое — один в очках, а другой с усами — молодых людей будут отдавать пустые бутылки очередной «мамане». И что-то неуловимо аристократическое будет мелькать в их небритых лицах…

Глоток последний

Маркиз де Сад, 13 сентября 1996 г.

День 4 июля 1996 г. не отмечен в календарях траурной чернотой. В этот день хоронили Бомонд. Причем как-то сразу. Другой, кремлевский бомонд (не путать с Бомондом) медленно отходил в это похмельное утро от победной эйфории. У комиссаров и чекистов тоже был крутой отходняк, но уже по случаю поражения.

…Де Сад позвонил в знакомую дверь. Стоявший на пороге Калиостро в новых брокерских очках и белых тапочках «здравствуй, моя смерть» походил, и притом изрядно, на монстра с картины молодого Дали. От его красного носа можно было прикуривать. Как водится, де Сад попытался пошутить: «А не Тимур ли ты?» Шутка, как и остальное в этот день, не получилась.

От зеленых изучающих глаз маркиза не укрылась пирамида разнокалиберных и, увы, пустых бутылок на калиостровском балконе. В соседней комнате посапывала герцогиня.

Что было потом? Было многое и в то же время ничего. Стоит ли рассказывать о многом, если ничего не было? Выпито было немало — в основном, всяких ягодок на коньяке, но Саду легче от этого не стало. Это был не самый лучший из его дней: хоронили Бомонд и его идеалы.

Пытаясь хоть как-то спасти положение, завоевать расположение Кришны и избавиться от проклятия Рамы, Сад постарался быть предельно мифологичным, обрядившись в белый банный халат и положив в карман водный пистолет, позаимствованный у маркиза-меньшого. Калиостро нацепил кепку и поднес к уху телефонную трубку. Не помогли ни эти фокусы, ни пустые бутылки, на фоне которых сфотографировались мифологичные граф и маркиз. На месте этих кадров на фотопленке зияли пустыми провалами черные квадраты. Да и как можно сфотографировать то, чего уже нет?

На рассвете 5 июля Сад и Калиостро сделали последний поминальный глоток: «Дринк» — с последним звуком этого хрустального слова отчетливо запахло пивом, хотя никакого Бомонда в комнате уже не было…

© Бомонд, 1992—2002